А тем временем...

В мире

Facebook

Главная » В мире

Создана: 08 March 2018 в 20:22

Дискуссия вокруг слов актера Алексея Серебрякова о силе, наглости и хамстве – как национальной идее России…

Писатель Виктор Ерофеев, историки Ирина Карацуба и Сергей Медведев, режиссер Юрий Муравицкий, журналист Антон Смирнов и поэт Эдуард Лукоянов - о том, кто и как может критиковать Россию. Высказывания актера Алексея Серебрякова о «силе, наглости и хамстве» как национальной идее России стали причиной травли актера. И его отъезда в Канаду. Во все времена россияне болезненно относились к правдивому описанию и критике своей страны. Российская ментальность сочетает комплекс неполноценности и комплекс превосходства, которое является обратной стороной неполноценности. Любой человек имеет право высказывать свое мнение по любому поводу – свобода слова гарантирована российской Конституцией. Критический взгляд на свою страну доступен только тем людям, которые по-настоящему ее любят.

Фото: Актер Алексей Серебряков в фильме «Штрафбат».

Опрос

Как вы оцениваете свой «добробут» - уровень жизни?

Показать результаты

Loading ... Loading ...

Историк, журналист, радиотелеведущий Сергей Медведев: - Православие, самодержавие, народность; свобода, равенство, братство; Ленин, партия, комсомол.

А сейчас актер Алексей Серебряков предлагает новую триаду на роль национальной идеи: сила, наглость и хамство – именно так он определил ее в интервью Юрию Дудю.

После этого началась настоящая травля актера. Предлагаем вашему вниманию обсуждение, разговор заинтересованных лиц.

Журналист Антон Смирнов: - Юмор в России всегда имел тяжелую судьбу. Смех был невольно привязан к политическим контекстам. Смеяться разрешалось, но – не нарушая границ, в определенных ситуациях и над определенными персонами.

И несмотря на смену эпох, отношение к юмору в России так и не поменялось. Подвергнут обструкции и осмеян может быть каждый, кто не встроился в существующую конфигурацию политических отношений.

Стоит вспомнить недавнюю травлю Андрея Макаревича, художника Андрея Бильжо и бесконечные нападки со стороны массмедиа на режиссера Кирилла Серебренникова.

Осмеяными могут быть не только определенные персоны, но и социальные группы: стоит вспомнить белоленточников или «пятую колонну».

И все же монополия на юмор не принадлежит государству. Смех стал оружием безоружных, как желтая уточка стала флагом несогласных.

Сергей Медведев: - Вернемся к словам Алексея Серебрякова, которые вызвали такую зверскую реакцию и его коллег по цеху, и политиков. Госдуме РФ было предложено ввести ему запрет на съемки в России. В чем причина такой реакции?

Писатель Виктор Ерофеев: - Не в первый раз в истории страны бесятся, когда человек задевает Россию за живое не в политическом плане, а в плане ее ментального провала. Хамство – это отказ в уважении. Я отказываю в уважении, причем могу отказывать сознательно, и тогда это будет хамство начальника, и есть более-менее бессознательное хамство толпы.

И в этом смысле хамство действительно стало если не ценностью, то по крайней мере, важным атрибутом. Так что актер был прав, но понятно, что никто этого не признает, никто не скажет: «Я – хам».

А поднявшаяся буча была отчасти организована, хотя, с другой стороны, многие уверены, что Россия – самая улыбчивая, самая доброжелательная страна.

Сергей Медведев: - Может быть, Серебряков действительно задел за живое, потому что попал в точку? По крайней мере, «сила» – это то, что проповедует Путин в качестве образа России.

Историк Ирина Карацуба: - Конечно, эта истерика – с одной стороны, чисто компенсаторная функция, потому что это правда. Вы, Виктор, сказали: никто не признается, что он – хам. Но сейчас мы уже достигли такой степени, что скажут. Вот этот ведущий Первого канала говорил: «Я убивал, – ну и что?!».

Виктор Ерофеев: - Убивать врагов – это одно дело, а хам – это страшный внутренний беспорядок и разруха.

Ирина Карацуба: - А никто из них не стесняется своей внутренней разрухи и беспорядка – ни Норкин, ни многие другие. Они ругаются матом в прямом эфире.

Сергей Медведев: - Одним из главных обвинительных пунктов против Серебрякова было то, что у него гражданство Канады, и он там снимается. И отсюда идет совершенно особая тональность всей дискуссии: какое он имеет право?..

Виктор Ерофеев: - «Не надо обобщать», как говорили в советские времена, споря с диссидентами. Словосочетание «эта хамская страна» болезненно воспримут примерно 95% населения.

Можно сказать, что бывают хамы – тут почти все согласятся. Можно сказать, что твой сосед хам. Но вот эта общая картина…

В России люди очень плохо мыслят абстрактно, и когда говоришь «хамство», они это воспринимают уже как вторжение извне.

Сергей Медведев: - Как личное оскорбление. Это, наверное, пушкинское: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство».

Виктор Ерофеев: - Тут он немножко лукавил: все равно они с Мицкевичем вместе ругали самодержавие и Россию в политическом плане.

Ирина Карацуба: - Да, конечно, особенно ранит, когда такие вещи говорит иностранец. И это, с одной стороны, комплекс неполноценности, а с другой стороны, реакция на правду.

Об этом очень хорошо писал Кюстин в предисловии ко второму изданию своей книги: «Только правда могла произвести такой эффект». Но если бы только один Кюстин получал за свои книги!

Для Пола Хлебникова это вообще ужасно закончилось. А книжка о России Джайлса Флетчера в XVI веке, когда в Англии ее прочли, была сожжена!

Кстати, слово «русофобия» впервые употребил Тютчев. И совершенно справедливую критику России обернули так: а, русофобы! А потом это слово начисто забыли и вспомнили только в сталинские годы, потому что это очень удобная конструкция.

Вчера я слушала, как Александр Архангельский беседовал с историками. Они ему говорят, что в отношении к истории везде очень много комплекса нарциссического расстройства личности. Он говорит: «Ну, да, вот есть нарциссический комплекс, а у вас комплекс депрессивных параноиков».

Виктор Ерофеев: - У нас есть комплекс неполноценности и комплекс превосходства. Это поразительное сочетание, и одно переходит в другое буквально в секунду. И ты никогда не знаешь, с кем говоришь: с человеком, у которого комплекс превосходства или комплекс неполноценности. Обиды множатся, а потом из этих обид вдруг выплывает ощущение того, что этот человек лучше всех.

Сергей Медведев: - У «митьков» есть такой анекдот. Плывет пароход, за бортом тонет женщина. В воду бросается француз, весь такой галантный, проплывает 50 метров и тонет. Бросается американец, весь такой накачанный, белозубый, технологичный, проплывает 100 метров и тонет. И, наконец, выходит русский, весь такой занюханный, в шапке-треухе, бросается в воду и тонет сразу.

Ирина Карацуба: - Это чисто интеллигентская рефлексия.

Сергей Медведев: - В народном анекдоте русский, конечно, хитростью и смекалкой побеждает иностранцев.

Ирина Карацуба: - Да, Иван-дурак лежал, лежал на печи, а потом как встал, как всем показал!

Виктор Ерофеев: - Кстати говоря, Иван-дурак – тоже хам по своему существованию.

Сергей Медведев: - Русские – единственная нация, которая так напряженно ловит мнение внешнего мира о себе? Я знаю, что, например, финны очень внимательно относятся к тому, что думает о них мир.

Еще один анекдот. Американец смотрит на слона и думает: «Слон и деньги. Слон и заработок». Француз смотрит на слона и думает: «Слоны и любовь». Финн смотрит на слона и думает: «А что слон думает обо мне?» (общий смех).

Ирина Карацуба: - А русского в этом анекдоте нет?

Сергей Медведев: - Русский там, по-моему, думает: «Слон и война».

Виктор Ерофеев: - Русский скажет: «Россия – родина слонов».

Сергей Медведев: - Или: «Что слон думает обо мне, что американцы думают и говорят о нас?». Это такая российская параноидальность?

Виктор Ерофеев: - На какой-то стадии развития нация переживает период гнетущего национализма. Когда мне запретили заниматься французской литературой, сослали в Канаду, выяснилось, что в какой-то момент, особенно в Квебеке, был чудовищный национализм! Но потом это смягчилось.

У французов национализм тоже бывал. Но просвещенная нация все-таки может с этим справиться, а когда этого просвещения нет, когда оно заменено крепостным правом, тут, конечно, очень трудно бороться и с хамством, и с отсутствием самокритики.

Ирина Карацуба: - Есть историческая теория трех эшелонов мирового развития. Мы во втором эшелоне, Турция во втором эшелоне, и это очень характерно. Я, например, была поражена, когда узнала, что до сих пор запрещена для публикации часть переписки Ататюрка Мустафы Кемаля с его женой. Он написал своей жене что-то такое, что мы даже спустя 100 лет не можем это прочесть.

Сергей Медведев: - Да, с Турцией, действительно, очень похожие комплексы национального самосознания. Читая Орхана Памука, все время думаешь: «Господи, да это же он о российском образованном классе!».

Виктор Ерофеев: - Когда мы встретились с Памуком (нам в Македонии давали государственные премии), мы вечером сели и поняли, что мы – одна страна. Но все-таки в конце вечера, как следует выпив вина, мы пришли к выводу, что Турция расположена ближе к Европе, чем Россия.

Сергей Медведев: - О том, что можно и что нельзя критиковать в России, рассуждает режиссер Юрий Муравицкий.

Режиссер Юрий Муравицкий: - Я критикую все что угодно и считаю, что имею на это право: критиковать не только Россию, не только российское или американское правительство, Америку, любую страну. Я могу сопоставлять и критиковать.

Когда человек озвучивает свое мнение, это всегда частное мнение. Даже если он претендует на объективность, это все равно не объективное мнение. И очень странно воспринимать это так агрессивно, как сейчас наше общество воспринимает высказывания Серебрякова.

Любой человек может говорить все, что считает нужным: мы имеем на это право по Конституции (хотя в последнее время Конституция не является тем, чем она должна являться).

Мы существуем в патологичном мире, и чем дальше, тем патологичней он становится. И здесь существует выбор – можно менять свое мнение и ощущения, адаптируясь к этой изменяющейся среде, и говорить, что в этой ситуации кто-то может, а кто-то не может критиковать власть, кто-то может, а кто-то не может плохо говорить о России.

Негативно воспринимаются не только прямые критические высказывания, как, например, в случае с Серебряковым, который вполне серьезно и конкретно сказал то, что он думает (и, в общем-то, я с ним согласен: действительно, сейчас в России культивируется именно то, что он озвучил, и это ужасно).

Сейчас стала очень агрессивно восприниматься и критика, которая подается с иронией, – вот в чем еще проблема! Я уже чувствую, что близок тот момент, когда просто запретят смеяться. А это единственный выход – что-то критиковать, высмеивать.

Ирина Карацуба: - Главы о записках иностранцев о России в учебниках по отечественной истории появились только во второй половине XIX века, во время реформы Александра II, в учебнике Константина Бестужева-Рюмина. И все.

В советское время академик Михаил Тихомиров просто дословно переписал то, что было написано в этом учебнике, первое издание которого вышло в 1941 году, а второе и последнее – в 1961-м. С тех пор ни в одном учебнике источниковедения нет глав о записках иностранцев о России.

Сергей Медведев: - То есть, при всех режимах это фактически запретная тема. Почему так табуируется собственная критическая рефлексия о себе и рефлексия внешнего мира? Что это – уязвленное национальное самолюбие страны, догоняющей модернизации?

Виктор Ерофеев: - Постоянно идет подмена. Есть большое количество людей, которые не любят русское государство, и их называют русофобами именно для того, чтобы бороться с ними жульническими способами. И есть люди, которым не нравится что-то в русском народе.

И действительно, в русском народе есть вещи, которые вызывают удивление: это очень архаическое произведение истории, которое всячески тормозилось, чтобы было легче им управлять.

И в результате мы получаем то, что мы получаем, когда знаем, что честные выборы явно не приведут к либеральному правительству. В этом самая большая беда нашей страны. И когда включаются механизмы, которые освещают эти углы (особенно, если это делает иностранец), возникает паника. Не случайно в коммунальной квартире на Плющихе, где я жил, у всех были лампочки в 20 ватт: если включить более яркую, то жить невозможно.

В России очень плохо развито абстрактное мышление, а если его нет, как можно себя критиковать?! И как можно согласиться, чтобы тебя критиковали?! Ведь нет понятий, которые дали бы тебе возможность услышать это.

Ирина Карацуба: - Я очень люблю одну историю из жизни Чаадаева. Он ведь был официально объявлен сумасшедшим, и каждое воскресенье к нему приезжал доктор, пил с ним чай и уезжал. Первый доктор спился через год: трудно было свидетельствовать психическое здоровье лучшего ума России. Прислали нового доктора, довольно известного в Москве человека. Он вошел в этот флигелечек, где Чаадаев жил у своих друзей, перекрестился на иконы и сказал: «Петр Яковлевич, дорогой! Да если бы не старуха-жена и семеро детей, я бы показал им, кто здесь сумасшедший!». Он имел в виду: «Я все прекрасно понимаю, но вынужден подчиниться». Это вопрос конформизма и коллаборационизма с режимом.

Виктор Ерофеев: - Но это только на уровне интеллигенции и чиновничества. С народом все гораздо сложнее.

Ирина Карацуба: - А вы вообще лишаете народ нравственного инстинкта?

Виктор Ерофеев: - У архаики есть своя нравственность, но она не подойдет XXI веку: это – свой-чужой, верх-низ. Это понятия, помогающие в том обществе – «своя рубашка ближе к телу»,»"своих не сдаем» и так далее. Написали бы: «чужих не сдаем» – вот это был бы красивый гуманистический лозунг! А то – «своих не сдаем»… Да вся шпана своих не сдает!

Сергей Медведев: - А вот ваши разговоры с Памуком и взгляд на Турцию – в Турции то же самое: как они болезненно относятся к теме геноцида!

Виктор Ерофеев: - Мы проанализировали отношение государства к нему и ко мне – допустим, после «Метрополя» и до аннексии Крыма, и многое совпадает. Но он не выдержал, он живет в Нью-Йорке. Там в какой-то момент была просто опасность уничтожения.

Но что касается взаимодействия с Европой, там существует взаимодействие, другое дело, что есть и отторжение. А здесь не существует взаимодействия на уровне нации, оно есть только на уровне культуры, а это разные вещи.

Сергей Медведев: - Россия и Турция – может быть, действительно, есть некая объективная основа в том, как болезненно эти страны относятся к внешнему миру? В XVII веке, когда Кара Мустафа все захватил, Запад формировал свою идентичность за счет отторжения от Турции (и от России).

Ирина Карацуба: - Россия тоже всегда формировала свою идентичность (по крайней мере, официальную, имперскую), отторгаясь от Западной Европы. Это то, с чего вы начали – православие, самодержавие, – классический пример абсолютного антиевропеизма! То же было потом у Сталина и много у кого еще.

Виктор Ерофеев: - И есть, и будет.

Сергей Медведев: - Но в России это все-таки сочетается с неким шизофреническим чувством: с одной стороны, зависть, а с другой – гордость. А со стороны Запада это просто постоянное отторжение. Может быть, русофобия действительно прописана в веках политики идентичности?

Ирина Карацуба: - Отторжение не прослеживается по моим клиентам, писавшим о России. Все-таки там очень разные голоса. Да, русские бояре сказали про книгу Герберштейна – «книги баламутные». Дело в том, что в XVIII веке, когда был руссоизм (благородный дикарь), все стали воспевать русского крестьянина, который гораздо лучше русского дворянина, потому что он не испорчен цивилизацией, а русское дворянство испорчено.

Виктор Ерофеев: - Кстати, Кюстин тоже писал о том, что русский крестьянин недооценен: он не встречал таких вежливых селян, как в России.

Ирина Карацуба: - А тут очень большой соблазн – противопоставить рабовладельца рабу и найти в первом только плохое, а во втором – только хорошее. Но Россия очень разноголосая.

Виктор Ерофеев: - Сегодня, живя какое-то время на Западе, поражаешься чувству симпатии к России и даже к ее власти. Звериный антиамериканизм, который существует в Европе, сразу поднимает Путина наверх.

У меня есть друзья, которые анализируют Африку, они говорят: «Путин – главный друг Африки. Африка просто вся за Путина». Интересно, что этот антиамериканизм так же не просвечивается западной интеллигенцией, как в России не просвечивается критика.

Сергей Медведев: - Да, это из этой же серии, что маоизм, троцкизм западной интеллигенции – вот сейчас это путинизм западной интеллигенции: неважно кто – главное, что наше правительство его не любит, значит, мы с ним. Слово поэту Эдуарду Лукоянову.

Поэт Эдуард Лукоянов: - Кто формирует повестку? Это классические медиа типа каналов, смеховая культура которых не меняется со времен перестройки. Этот юмор репрессивного характера: как правило, дискриминационные, ксенофобские шутки. Они могут быть завуалированы, но суть их остается все той же – шутки над женщинами, сексуальными и национальными меньшинствами.

У государства есть монополия на все это, потому что у них есть средства производства этого. В этой монополии участвует и конечный потребитель – мы. Получается сплав государственной монополии и каких-то диких капиталистических вещей вроде того, что, грубо говоря, «пипл хавает».

Этот принцип мы усвоили еще в 90-е годы, и мы производим то, что он с удовольствием потребляет. Государственная машина проецирует то, что она проецирует уже 20 лет, мы это потребляем, и получается замкнутый круг.

И в интернете мы наблюдаем то же самое. Собственно, эту стратегию выбрали наши наиболее медийные представители оппозиции.

Если взять Навального и либеральную оппозицию примерно из этого поля: да, они используют как основное орудие именно смеховую культуру мемов, точно так же, как это неожиданно выстрелило в США, и у тролля неожиданно оказалась самая настоящая политическая власть.

Думаю, что наша оппозиция учитывает эту стратегию для каких-то своих целей: за все хорошее против всего плохого.

Сергей Медведев: - Можно вспомнить стихи Некрасова: «Наконец из Кенигсберга // Я приблизился к стране, // Где не любят Гутенберга // И находят вкус в дерьме. // Выпил русского настою, // Услыхал "едрену мать", // И пошли передо мною // Рожи русские плясать».

Казалось бы, Некрасов – поэт, радеющий за народ, любимец всей прогрессивной, разночинной и советской традиции, - и такое отношение... Может быть, это вообще такая внутренняя русофобия, своего рода стигма и самоопределение образованного класса?

Виктор Ерофеев: - Дело в том, что русская литература ответственна за русскую революцию. Об этом писал Розанов перед смертью: «Из всех составляющих причин русской революции нет ни одной не литературного содержания».

И вся ненависть русской литературы скопилась в отношении к тому, насколько отвратительно мы живем. Вопрос продолжался дальше: «А мы живем отвратительно только потому, что нами правит царь, или мы сами тоже отвратительны?».

И вот здесь мнения распадались на две части: некоторые считали, что мы - оккупированная страна, мы светлые и пушистые, а другие полагали, что история проехала по нам… ну, тогда еще не танками, но чем-то страшным, перепахала. И Некрасов здесь выражает абсолютно ту самую позицию, которую в своей статье о великороссах выразил Ленин, хотя и не такими словами.

Сергей Медведев: - А Горький? Статья о русском крестьянстве – это вообще манифест русофобии.

Виктор Ерофеев: - И о русском забитом пролетарии тоже. Я столкнулся с живой ненавистью по поводу русофобии, когда написал «Энциклопедию русской души». Меня два раза тянули в тюрьму. Сейчас она выходит во Франции. Эти люди фактически не идут на диалог, считают, что тут должна пролиться кровь. И этот момент очень рано возник в русской истории. Диалога не получается, и тогда, естественно, мы всякий раз будем возвращаться к этой теме – что такое русофобия? Ведь здесь распад не только по взглядам и понятиям, это такой глубокий распад, что преодоление крови почти немыслимо.

Ирина Карацуба: - Все-таки мне как историку трудно согласиться с тем, что русская литература подготовила русскую революцию. Сколько сделало родное русское государство для русской революции! Ну, какая там русская литература?! И потом, принципы все-таки изложены в Библии: «Кому много дано, с того много спросится». Ну, что, у нас русской литературе было много дано? У нас все всегда было дано государству. А откуда взялась эта система? И не русофобская ли она по своей сути?

Та система, в которой мы сейчас живем, возникла где-то в конце XV – начале XVI века: Иван III, Василий III: вот это государство, которое, совершенно как вампир, вытягивает из общества все соки и не дает ему стать нацией, это единство власти и собственности. У кого власть, у того и собственность (никаких там «Юкосов» и Ходорковских). Это милитаризация. Это страна – осажденная крепость. Это церковь, которая облизывает государство и сама себя приковала к его колеснице. И это мы видим до сих пор.

Это, в конце концов, государство, которое относится к обществу и к стране как к своей внутренней колонии: грабит и нещадно эксплуатирует. И почти все иностранцы задавались этим же вопросом: тут народ такой грубый и жестокий, что он требует такого правителя, или правитель - грубый и жестокий тиран, который создал такой народ?

Герберштейн просто впрямую об этом писал. А дальше, вслед за ним, Флетчер и многие другие все-таки отвечали, что народ сам по себе в умственном состоянии ничем не хуже и не лучше всех остальных народов, но нет просвещения, нет законов, нет понятия о боге! И с этим нельзя не согласиться, по крайней мере, на конец XVI века.

Виктор Ерофеев: - Вот эта постоянная запутанность в том, кто виноват… Вся наша русская либеральная интеллигенция, если послушать «Эхо Москвы», перед выборами кричит о том, что русский народ оккупирован, а после выборов она кричит, что это быдло, и они в очередной раз показали, что ничего не соображают.

И этот вопрос не решен. Либералы считают, что русский народ замечательный, и он оккупирован. Но я так не считаю.

Русская революция была подготовлена русской литературой (и об этом писали почти все революционеры), потому что русская литература поставила на пьедестал маленького человека - крестьянина, крестьянскую правду и все остальное, тем самым сказав: «Вот он, прекрасный человек!».

У Тургенева в черновиках есть два гениальных предложения к Базарову: «Человек хорош, обстоятельства плохи - измени обстоятельства». По сути дела, это призыв к революции.

Здесь важно понять, что русская литература отработала дореволюционную позицию. Потом она опять говорила с Булгаковым и Пастернаком о том, что «человек хороший - измени обстоятельства».

И так мы докатились практически до сегодняшних времен, когда мы думаем: «Ну, вот сейчас мы поменяем обстоятельства, и все будет прекрасно!». Но я совершенно не уверен, что после Путина придет человек, который будет гораздо более либеральным.

Сергей Медведев: - В том, что вы говорите, нет особого противоречия. Это вечный социологический спор – есть структура, о которой вы говорите, вот эта русская система от Ивана III, Ивана IV, идущая с раздаточным государством, сословным обществом, монархией и так далее, и есть рефлексирующий класс, который все это наблюдает и дает этому своего рода идеологическое оформление. И это не только Розанов.

Говоря о русофобии, можно вспомнить знаменитую статью Кундеры «Трагедия Восточной Европы», где он русские танки в Праге 1968 года возводит к Достоевскому. Собственно, подпольный человек Достоевского и приехал туда. А сейчас он приехал на Донбасс и в Сирию.

Виктор Ерофеев: - Здесь даже не подпольный человек, здесь, скорее…

Сергей Медведев: - «Бесы»?

Виктор Ерофеев: - Да, и «Дневник писателя». Тем не менее, и Бродский тогда возмутился. Кундера задел очень больную тему. И она замалчивается еще больше, чем тема русофобства, то есть не анализируется. «Константинополь должен быть наш, - говорил Достоевский. – Почему Крым не наш?» и так далее, и так далее.

Сергей Медведев: - В любом случае это комплекс неполноценности страны, которая догоняет и ревниво смотрит на внешний мир. И комплекс превосходства как компенсация комплекса неполноценности, ее обратная сторона.

Виктор Ерофеев: - Да, но с другой стороны, и превосходство работает в сторону неполноценности, и неполноценность все равно работает в сторону превосходства. И этот момент постоянно зудит.

Сергей Медведев: - Эта тема – вечная и неизбывная, и Алексей Серебряков снова всколыхнул все это своим высказыванием. И вся та муть, которая на него полилась, говорит о том, что это все по-прежнему волнует людей.

А я вспоминаю эпизод из «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына, где речь идет о том, как ненавидел Россию знаменитый чекист Нафталий Френкель. Солженицын на это отвечает: «Да разве Френкель ненавидел Россию? Кто он вообще такой?

Вот Чаадаев мог ненавидеть Россию, потому что он ее любил».

И здесь мы входим на понятие того, что критическое сознание, критический взгляд на свою страну доступен только тем людям, которые ее по-настоящему любят.

Об инициаторе и ведущем дискуссии. Сергей Медведев - ведущий радиопрограмм «Археология» и «Археология. Будущее». Сотрудничает с Радио «Свобода» с с 2015 года, в 2016-2017 годах ведущий программы «Футурошок». Родился в Москве, учился в МГУ, Карловом Университете в Праге и в Колумбийском Университете в Нью-Йорке. Кандидат исторических наук. В течение 25 лет работал исследователем и преподавателем в России, Германии, Италии и Финляндии. Автор книг и статей по истории и теории политики, колумнист русского «Форбс». Многие годы работал ведущим исторических программ на телеканале «Культура», вел авторские программы на радиостанциях «Финам ФМ» и «Столица ФМ», ведущий телеканала «Дождь».

Источник.

Автор: Вел беседу Сергей МЕДВЕДЕВ (Москва, РФ).
Источник:«Политика&Деньги» - politdengi.com.ua.

Нашли ошибку? Выделите и нажмите Ctrl+Enter

Ваш запрос обрабатывается....

Комментарии - Нет комментариев

Добавить комментарий

Развернуть форму



Актуально...

Самые обсуждаемые

Популярные

43 queries. 0.363 seconds.
43 / 0.363 / 16.4mb